Кофе был настоящий.
Лина варила его каждое утро в медной джезве — единственном предмете, который мать привезла из Винницы, когда их переселяли. Зёрна росли внизу, на склонах у Лимуру, и запах поднимался с паром к потолку кухни, оседал на стенах, впитывался в дерево стола. Настоящий кофе полагался тем, чей коэффициент превышал 0.50. Остальные пили синтетический — тот же кофеин, тот же цвет, но без горечи на задней стенке горла, без маслянистой плёнки на поверхности, без гущи на дне чашки, из которой мать когда-то делала вид, что гадает.
Кухня смотрела на восток. По утрам, если туман поднимался рано, открывался вид: сначала эвкалипты и акации, за ними — солнечные поля у Найваша, блестевшие как серебряная чешуя, и дальше — тёмный хребет Абердэра, над которым небо бледнело от синего к розовому. Семнадцать градусов за окном, как всегда. Модератор держал температуру в жилых зонах на отметке, которую исследования — чьи? когда? — определили как оптимальную для когнитивных функций. Не для комфорта. Для продуктивности.
Лина сидела за терминалом в майке и шортах, чашка стояла справа от монитора, оставляя на столешнице тёмное кольцо поверх десятков предыдущих, въевшихся в дерево. На экране — четыре потока. Слева — свежие публикации: что-то из Лозанны про самоорганизацию в клеточных мембранах, кейптаунское исследование о транспортных сетях в неформальных поселениях, материал из Сеула о фазовых переходах в полимерах. Справа — её модель: одиннадцать тысяч узлов, каждый — точка данных из разных областей, соединённые нитями, которые пульсировали от голубого к белому в зависимости от силы связи. Внизу — вчерашние аннотации: шестнадцать записей, из которых Модератор пометил две как имеющие ненулевую новизну.
Два из шестнадцати. Нормальное соотношение.
Работа Лины не имела названия. У неё не было должности, кафедры, контракта. Она читала — быстро, жадно, без системы, которую сама могла бы описать. Микробиология утром, городское планирование после обеда, лингвистика вечером, если не тянуло в материаловедение. Она искала то, что не имело имени: моменты, когда паттерн в одной области зеркально отражался в другой, когда метафора переставала быть метафорой и становилась структурным сходством. Она записывала эти моменты, и Модератор оценивал каждую запись по шкале, которую Лина никогда не видела целиком, выводя на панель единственное число: коэффициент вклада.
Сейчас он стоял на 0.74.
Это было хорошо. Порог предпочтения — 0.50. Выше него: отдельное жильё, кухня с видом, настоящий кофе, выбор еды, бумажные книги, если найдутся, свободный график. Ниже: общинные блоки на шестьдесят человек, столовые с расписанием, смены распределённого труда, медицинский минимум. Не плохо. Чисто, сыто, семнадцать градусов. Но без запаха кофейной гущи по утрам, без права закрыть дверь и никому не отвечать, без выбора — что читать, когда вставать, о чём думать.
Лина помнила. Она выросла в таком блоке, пока её коэффициент не перешёл порог в двадцать три.
Она открыла лозаннскую статью. Клеточные мембраны формировали мосты — временные структуры, соединявшие изолированные участки для обмена сигналами. Мосты возникали спонтанно, существовали минуты, разрушались и возникали заново — в других местах, между другими участками. Лина потянулась к клавиатуре, чувствуя знакомый зуд за рёбрами: что-то сворачивалось в мысль, почти оформлялось. Мосты. Временные соединения между изолированными системами. Она видела похожую структуру в кейптаунских транспортных данных — неформальные маршруты, которые возникали вопреки планировке и связывали районы эффективнее официальных дорог. И что-то ещё, на самом краю — про муравьиные мосты, про живые цепи из тел, которые создают переправу и разрушаются, когда переправа больше не нужна...
Уведомление вспыхнуло серым прямоугольником в углу экрана. Текст без шрифтовых изысков, без рамки, тот же невзрачный шрифт, которым приходили обновления погоды и расписания шаттлов:
Мониторинг: Ткаченко Р.В. Снижение когнитивных функций: 11% за период. Прогноз: негативный. Детали: med/4471.
Зуд исчез. Мосты, мембраны, муравьиные цепи — всё провалилось куда-то ниже сознания, в темноту, где идеи лежат без движения, пока о них не вспомнят. Если вспомнят.
Лина допила кофе. Гуща осталась на дне чашки — тёмная, тёплая, бесполезная.
Шаттл шёл вниз тридцать минут. Лина сидела у окна, прижав ладонь к прохладному стеклу, и смотрела, как дорога петляет сквозь чайные плантации — ровные ряды тёмно-зелёных кустов, ухоженных автоматами, между которыми иногда мелькали фигуры людей в оранжевых жилетах. Распределённые смены: шесть часов в день, по графику, который менялся без предупреждения и без объяснений. Обязательные для тех, чей коэффициент стоял ниже порога. Не тяжёлый труд — Модератор не тратил людей. Но труд без выбора.
Общинная зона начиналась за солнечным полем — три длинных белых корпуса, расположенных буквой «П» вокруг двора с деревьями. Найроби-стандарт, построенный после Перераспределения: стены из термоблоков, плоские крыши с панелями, узкие окна. Внутри — коридоры шириной в полтора шага, двери через каждые три метра, запах общей кухни — варёный батат, кардамон, чьи-то специи, привезённые из жизни, которая кончилась. Не дурной запах. Просто плотный. Всеобщий. Запах пространства, в котором шестьдесят человек делят одну кухню и каждый варит своё, и варево сливается в нечто, не принадлежащее никому.